?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Аппендицит. Часть 02.


Хорошо, когда  у человека есть свой пунктик - что-то такое в поведении, речи, логике, что запоминается как присущее только ему, этому человеку. Лично у меня такое обстоятельство вызывает некоторую симпатию и уважение, даже не пойму почему. Может потому, что в этом есть проявление  индивидуальности, постоянства и верности хотя бы себе, чего-то очень живого.

У преподавателей это явление распространено особенно, наверное оттого, что среди них больше людей неординарных, хотя, на мой взгляд, объяснение этому несколько иное. Интеллектуалы склонны пребывать в состоянии глубокой задумчивости, сознание погружаясь в размышления, уступает человека подсознанию - темной неизведанной сущности, в которой каждый из нас таков, каким он создан, со всеми слабостями, пристрастиями и пунктиками, в том числе.

Пунктики у преподавателей особенно проявляются во время приема курсовиков, зачетов, экзаменов - в ситуациях, когда студент и преподаватель остаются один на один.

Роберт Ефимович Лампер, к примеру, разрешал пользоваться на своих экзаменах любой литературой и конспектами, но когда подходила очередь отвечать, надо было все подготовленное оставить на парте и воспроизводить километровые формулы на доске - по памяти или по логике - это уже ваше личное дело. А если студент ошибался в какой-нибудь мелочи, Роберт Ефимович моментально приходил в крайнее негодование и это очень отрицательным образом сказывалось на стипендиях не только этого бедолаги, но и тех, что оказывались после него.

Часов в одиннадцать Роберт Ефимович шел на кафедру и звонил домой справиться о дочери - Роберт Ефимович,  несмотря на свой довольно солидный возраст (около 60-ти), был молодой папа и свою единственную кроху-дочь очень любил. И это был очень важный момент в нашей успеваемости - если дочь с утра вела себя хорошо, то папа становился очень добрый и к ошибкам очень милосердный. А если нерадивое чадо расхлопает чашку, то держись наш брат-студент.

Николай Николаевич Родюков,  с кафедры теоретической механики, если чертеж не удавалось сдать с первого раза, складывал чертеж вчетверо, как газету. 
Этой кощунственной процедуре подвергался любой ватман - пусть даже с водяными знаками (был и такой, со знаками в виде герба СССР). Причем разрешалось принести в следующий раз этот же чертеж; заново перечерченный курсовик льгот в описанной выше процедуре не имел. С этим ритуалом, кстати, связана одна классная история, но об этом когда-нибудь за пивом.


Кое-что из этого водилось и за Нигиричом.

Неоднократно было замечено, что Юрий Борисович в общественном транспорте ездит, как правило, на задней площадке и за поручни никогда не держится.


Или кадр, например, такой.

На наш факультет мел привозили с завода им.Чкалова, в виде прямоугольных монолитов, запакованных в здоровенные деревянные ящики. Ящики помещались рядом с кладовкой, так, чтобы любой желающий мог подойти и лежащим тут же молоточком наковырять на досуге подходящий кусочек мела.

Практика по нигиричевой науке,  конец перемены, Юрий Борисович задерживается, в аудитории гвалт. Дверь резко открывается и из коридора со свистом рассекая воздух, по восходящей траектории влетает килограммовый кусок мела. Болид пролетает вдоль доски, на высоте около 2 метров ударяется об стену и шрапнелью разлетается по всей аудитории. Тишина. Всеобщая кома. Лупающие глаза. В аудиторию входит Нигирич. И что он делает? Подбирает подходящий осколок и без всяких междометий, что называется, как ни в чем не бывало, начинает писать тему очередного занятия.

Мел он так расколол или навел порядок в аудитории - неизвестно.


Но самой  примечательным пунктиком Нигирича был его метод проверки курсовиков.

Ритуал выглядел так.

Аудитория. Длинная очередь  пребывающих  в разной степени унылой безнадежности студентов. Каждый со своим курсовиком как с болью. Очередь упирается в стол. За столом сидит Юрий Борисович и вертит спичечный коробок.


- Не сходится, - изрекает Нигирич, прищуря глаз и заглянув под коробок. И все. Можно было спорить, доставать калькулятор, чертить эпюры - бесполезно. Метод работал безошибочно и точно. Если у Нигирича на спичечном коробке что-то не сходилось, значит ошибка была абсолютно точно. А если сходилось, то без лишних слов на столе возникала зачетка, получив зачет студент исчезал, а на эшафот ложился следующий курсовик.

* * *

 

Еще несколько слов о Нигириче.

Юрий Борисович был (я надеюсь - и есть) человеком действительно выдающихся качеств. Мы знали, что он выпускник нашей кафедры, у нас же окончил аспирантуру; строг и не очень разговорчив. С чувством юмора у него наверное было в порядке, но убедиться в этом мы не  могли - Юрий Борисович был крайне немногословен. В общем-то это молодой парень, очень невысокий, но крепкого спортивного сложения - он занимался горными лыжами и еще чем-то. Не знаю, как сейчас, но в те, наши времена, были всевозможные обязаловки (добровольные массовые мероприятия с обязательным участием), в том числе и спортивные. Когда случались затеи такого рода Юрий Борисович был незаменим. По институту ходили легенды о том, как он практически один, в составе нашей баскетбольной команды, расправлялся с дружинами других кафедр. Как утверждали очевидцы, это выглядело как в проходившем тогда фильме "Укрощение строптивого".

 

* * *

 

Мой первый вариант нигиричевского курсовика был  не более халявен, чем те, которые уже были сданы другими, но сдать с первого захода мне его не удалось. Я, вообще-то на это и не расчитывал, прекрасно понимая, что имея такую разгильдяйскую репутацию так просто от этого курсовика мне не отделаться.

Уже кончилась зачетная неделя (удивительное дело - если не считать этот злополучный курсовик, то в нее я вложился, получив к ее концу все необходимые зачеты и итоговые оценки),  а изнурительная битва с курсовиком продолжалась. Причем, полностью разобравшись в алгоритмах решения, и вникнув во все тонкости задачи, я,  помнится, успешно консультировал бедолаг  со всего потока. После этого чертов курсовик сдавали все, естественно, кроме меня. Положение усугублялось тем, что мне достался какой-то уникальный вариант нагружений на опять же уникальную конструкцию - восстановившись на этот поток из  академического отпуска, я попал в конец списков, поэтому мне выпадали самые гнусные комбинации заданий по всем предметам и даже отличники не всегда могли помочь их решить. Здесь же сложилось что-то уже совсем умопомрачительное.

- У тебя мертвый вариант, - сказал, возвращая мне черновые расчеты, Стас Ивлев. А Стас - это голова,  как сказал бы старик Валиадис.

Короче говоря - все как надо.

 

* * *

 

Деканат неоднократно предпринимал попытки  моего  отчисления,  безусловно,  как я всегда понимал, мною залуженные, но до конца эти замыслы не доходили - как-то мне удавалось  изворачиваться. Но на этот раз, с курсовиком по строймеху, я подгадал к какой-то генеральной чистке рядов, и, очевидно,  при  явной поддержке деканата, Нигирич уверенно вел дело к моему вылету из института. Деканат зажимал допуски к нигиричевскому зачету, Нигирич  же каждый раз требовал допуск,  хотя для всех прочих его наличие не было обязательным.  Обиднее всего было то, что как я уже упоминал, со всеми прочими зачетами, допусками и курсовиками я благополучно расчитался в положенные сроки, чего обычно за мной не наблюдалось.


Курсовик тоже  был  явно на стороне деканата.  Я непрерывно считал его уже около двух недель,  но проверка не сходилась, не смотря на то, что борьба была честной и надежно выручавшие меня ранее поправочные коэффициенты имени  меня не  применялись. Потому что Нигирич проверял все мои (и только мои!) расчеты  на калькуляторе - видимо спичечный коробок здесь его уже не устраивал.

Я не роптал.


Началась сессия и из-за несданного курсовика я не был  допущен на первый экзамен - деканат твердо сел на  букву  закона. После  этого весь поток стал считать меня отчисленным - пропустивший два первых экзамена,  согласно существовавшим тогда правилам,  вылетал из института автоматически, а шансов сдать курсовик до второго экзамена у  меня  в  условиях  такого  сговора практически не было.


Второй экзамен (помнится, что-то такое по Шороховским[1] дисциплинам) должен был быть в понедельник, консультация по нему за день, в субботу. В эту субботу Нигирич без труда отразил мою жалкую попытку сдаться и домой я вернулся уже внутренне смирившись с мыслью об отчислении,  благо, морально к этому я был уже готов.  Экзаменационные ведомости сдаются в деканат в 12 часов, Нигирич  же следующее свидание назначил мне на час дня - разумно,  не правда ли?  Таким образом,  в понедельник, в 12 часов я получаю автоматический пинок в свою измозоленную над курсовиком задницу.


Картина имела настолько полную ясность, что я даже не стал готовиться к экзамену.

Этот субботний вечер ничем примечательным  не  запомнился, скорее  всего  я  залег спать,  впервые за две недели на полную ночь.

Выспаться, однако же, не  удалось - в семь утра я захотел родить. Именно родить,  причем категорически и немедленно.  Что  именно родить или  кого - для меня в тот момент не имело никакого значения:  боль,  каким-то образом пробравшись в  меня  и  осознав тесноту,  рвалась наружу.  Я понимал все ее затруднения,  но не знал, как ей помочь. И от этого нам обоим было очень погано.


Вызванная через час "скорая" приехала еще через час. Врач, такой же злой и не выспавшийся, как я, уверенно определил аппендицит; к тому времени я готов был согласиться с  любым  диагнозом, лишь бы это все поскорее кончилось.


Как-то через много лет,  за пивом,  весьма уважаемая  личность Коля Кацай сказал,  что вообще говоря, вырезать аппендикс - неправильно,  что в организме все взаимообразно  согласовано, и, наверное, все-таки было бы правильнее найти способ его лечения.

- Вот  когда  этот  самый аппендикс среди ночи заявит о себе в полный голос, - сказал я ему тогда, - тогда ты ему и объяснишь, что он не прав, что он с чем-то взаимосогласован,  и что ты не хочешь и все эти дела,  если хватит красноречия. А мне как-то не того было.

Мне было не до того.  Погруженный в изнуренное чрево "скорой",  под старческие скрипы ее  железного  организма,  я  тихо грустил о своем человеческом и каждый камушек,  который попадал под наши колеса, добавлял этой грусти. Боль яркой вспышкой возникала в мозгах и на фоне этой боли все четче  проявлялась одна злорадная мысль: - ДЕКАНАТ ОБЛОМАЛСЯ!

продолжение следует



[1] Валерий Иванович Шорохов вел у нас несколько предметов, связанных со строительной механикой.

Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
Рейтинг блогов

Рейтинг блогов

Рейтинг блогов

free counters

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow